Почему люди перестали верить статистике, и что придет ей на смену
Для чего нужна статистика? В теории она помогает нам избегать разногласий, обеспечивает ориентиры, с которыми каждый, независимо от политических взглядов, должен согласиться. Тем не менее в последние годы уровень доверия к статистическим данным заметно снизился, что стало причиной существенного раскола в стане западных либеральных демократов

Незадолго до президентских выборов в США, прошедших в ноябре прошлого года, компания Edison Research провела исследование, в результате которого выяснилось, что 68% сторонников Трампа не доверяют экономическим данным, опубликованным федеральным правительством. В Великобритании научно-исследовательский проект Кембриджского университета, изучающий феномен конспирологических теорий, обнаружил: 55% населения считает, что правительство «скрывает правду о количестве иммигрантов, проживающих в стране».

Создается впечатление, что статистика, вместо того, чтобы рассеять сомнения и положить конец общественным спорам, только подогревает их. Неприязнь к статистике стала одной из отличительных черт правых популистов. В 2016 году экспертные оценки социологов и экономистов пользовались наименьшим доверием среди избирателей. Более того, многие люди считают, что статистические данные унижают их достоинство. Сведение социальных и экономических проблем до средних численных показателей, по их мнению, неполиткорректно.

Наиболее ярко это проявляется при обсуждениях вопроса мигрантов. Комиссия экспертов British Future выяснила, что люди благоприятнее относятся к качественным, а не количественные данным. Например, иллюстрированные фотографиями статьи об отдельных иммигрантах воспринимаются более позитивно, чем статистические данные, указывающие на потенциальную выгоду, которую иммиграция принесет экономике Великобритании. Также со скепсисом население относится к официальным экспертным оценкам количества нелегалов, находящихся в стране. В итоге парламентарии, по большому счету, перестали обсуждать иммиграцию с точки зрения экономики.

Все это представляет собой серьезную проблему для либеральной демократии. Грубо говоря, британское правительство, чиновники и эксперты действительно полагают, что иммиграция полезна для экономики. Власти Великобритании в самом деле считали, что выход из ЕС — неправильное решение. Но вслух они об этом больше не говорят, занимаясь самоцензурой, чтобы не провоцировать не согласное с политиками население.

Это непростая дилемма. Либо государство продолжает делать заявления о том, что лучше для страны, но при этом подвергаться обвинениям в пропаганде, либо политики и чиновники будут вынуждены говорить общественности то, что она хочет услышать. Но в конечном итоге это может быть абсолютно неправильным. В любом случае политиков будут обвинять во лжи и сокрытии.

Падающий авторитет статистических данных, а вместе с тем и экспертов, которые занимаются их анализом, — одна из характерных черт кризиса, который принято называть эпохой постправды. И в этом новом нестабильном положении отношение к количественным оценкам сильно разнится. С одной стороны, основывать политику на статистике — недемократично, так как в этом случае не учитывается эмоциональная вовлеченность граждан в общественную жизнь. Это еще один способ для политической элиты Лондона, Вашингтона или Брюсселя навязывать свое мировоззрение остальным. С другой стороны, статистика позволяет журналистам, политикам и обычным людям обсуждать общество в целом, опираясь при этом на факты, которые можно проверить. Отказ от статистических данных дал бы волю редакторам таблоидов и прочим самопровозглашенным экспертам навязывать свою собственную «правду», что вряд ли можно назвать более демократичным подходом.

В итоге Запад стоит перед выбором между политикой фактов и политикой эмоций. Но, возможно, существует иной выход из сложившейся ситуации. Если взглянуть на статистику в контексте истории, можно увидеть, что же она представляет собой на самом деле: не истина в последней инстанции, но и не заговор элит, а, скорее, инструмент, упрощающий работу правительства. Рассматривая статистику с исторической точки зрения, мы увидим, какую роль она играет в нашем понимании государства и его деятельности. В этой связи возникает тревожный вопрос о том, как мы продолжим воспринимать общество и коллективный прогресс, если решим отказаться от статистики.

Во второй половине XVII века, после череды продолжительных кровавых конфликтов, европейские монархи совершенно по-новому взглянули на задачи правительства, сосредоточившись на демографических тенденциях, что стало возможным только благодаря зарождению статистики. С древних времен для отслеживания численности населения проводились переписи, но это было затратно, поэтому в них учитывались только землевладельцы, то есть те, кто представлял какую-то значимость для политики государства.

Статистика же должна была дать представление о населении в целом, а не просто определить стратегически важные источники обогащения. В первые годы о численных показателях речи не шло. Например, в Германии (откуда к нам пришел термин Statistik) цель заключалась в том, чтобы сопоставить пошлины, законы и учреждения по всей империи, состоящей из сотен феодальных землевладений. Статистика была подобна новой картографии, которая описывала не территории, а народонаселение.

Не менее важным был рост популярности естественных наук. Благодаря стандартизированным системам измерений и математическим методам исследований данные могли считаться вполне объективными. Английские демографы Уильям Петти и Джон Граунт стали применять математические методы для оценки изменений в численности населения, за что Оливер Кромвель и Карл II взяли их на государственную службу.

Появление в конце XVII века правительственных советников, обладавших научным авторитетом, а не знаниями в области политики или ведения войн, можно считать становлением практики «экспертных мнений», которую теперь так яростно критикуют популисты. Эти первые эксперты не были ни учеными, ни чиновниками в современном понимании, они были чем-то средним. Это были фанатики, любители своего дела, которые предложили новый способ рассматривать население государств, опираясь на сбор данных и объективные факты.

Поначалу у подобных советников был всего один клиент. Возможность сбора данных о многочисленном населении существовала только в централизованных государствах, и только их правители имели какую-либо потребность в подобной информации. Во второй половине XVIII века европейские страны начали собирать больше статистических данных, которые уже стали обретать более привычный нам вид. Охватывая население целой страны, правительство сосредоточивалось на разных показателях: рождаемости, смертности, крестинах, венчаниях, импорте, экспорте, ценовых колебаниях. Вещи, учет которых ранее велся по-разному на местных уровнях, стали вносить в единый реестр.

Появились новые методы, позволяющие представить эти показатели в виде графиков и таблиц, подобно тому, как купцы придумали стандартные методы бухгалтерского учета в конце XV века. Упорядоченные в строки и столбцы числа стали новым мощным способом отображения характеристик конкретного общества. Масштабные и сложные вопросы теперь можно было изучать, просматривая данные, удобно изложенные всего на одной странице.

Эти нововведения открывали невиданные ранее возможности для правительств. Сводя данные о различных группах населения к простым показателям, занесенным в соответствующие таблицы, власти избавились от потребности в более широком и подробном историческом понимании отдельных регионов. С другой стороны, именно эта слепота по отношению к местным культурным особенностям делает статистику вульгарной и оскорбительной для некоторых граждан. Независимо от того, обладает ли отдельно взятое население какой-либо культурной самобытностью, ученые предлагали рассматривать всех в некоем стандартном единообразии, без учета особенностей.

Не все характеристики народонаселения можно охватить статистическими данными. Всегда есть неочевидный выбор: какие данные включать, а какие — нет, и этот выбор может стать отдельной проблемой. Тот факт, что показатели ВВП отражают только оплачиваемую работу, тем самым исключая ведение быта, которое традиционно выполнялось женщинами, вызывает критику со стороны феминисток с 1960-х годов. Во Франции с 1978 года законом запрещается сбор данных об этнической принадлежности граждан — на том основании, что эти данные могут быть использованы политиками-расистами. Однако есть и обратная сторона: из-за отсутствия таких сведений сложно оценить масштабы расовой дискриминации на рынке труда.

Начиная с конца XVIII столетия пика эпохи просвещения, и республиканцы, и либералы питали надежду на то, что способы измерять показатели, связанные с населением, смогут привести к более рациональной политике и улучшениям в социально-экономической жизни. Точно так же статистика обещала показать, на каком историческом пути находится нация: какого рода прогресс происходит и какими темпами. Для носителей идей просвещения, веривших, что все народы движутся в одном историческом направлении, этот вопрос имел решающее значение.

После Великой французской революции якобинское правительство взяло этот инструмент под свой контроль и создало совершенно новые методы измерения и сбора информации. Первое в мире официальное статистическое бюро было открыто в Париже в 1800 году.

Начиная с эпохи просвещения и по сей день статистика играет все более важную роль в общественной сфере. Со временем производство и анализ таких данных стали интересовать не только государство. Академические социологи начали анализировать данные для своих целей, часто никак не связанных с интересами государства. К концу XIX века такие общественные деятели, как Чарльз Бут в Лондоне и Уильям Дюбуа в Филадельфии проводили свои собственные исследования, чтобы понять проблему нищеты в больших городах.



В 1920-х годах социологи разработали методы составления репрезентативной выборки респондентов, чтобы определять отношение всего общества к тому или иному вопросу. Этот прорыв сразу привлек внимание исследователей рынка, а потом стал вызывать интерес у общественности и политиков, когда СМИ сообщили о том, что «женщины», «американцы» или «рабочие» думают о происходящих в мире вещах.

Сегодня же опросы общественного мнения подвергаются шквалу критики. Показатели здоровья, благополучия, равноправия и качества жизни появились, чтобы сказать нам, как обстоят наши дела, становятся ли они лучше или хуже. Но нередко политики слишком сильно опираются на статистику, притягивая за уши доказательства и интерпретируя данные чересчур свободно, в свою пользу. В этом кроется неизбежная опасность, которая вызывает общественное недоверие к экспертным оценкам, которое мы наблюдаем сегодня.

Социологи и политики попали в ловушку, рассматривая все «с точки зрения власти» (отсылка к монографии Джеймса С. Скотта, американского политолога-анархиста — прим. ред.). Разговоры о нации с научной точки зрения — это оскорбление для тех, кто предпочитает полагаться на память поколений и чувство национального единства. Их тошнит, когда им говорят, что их «воображаемого сообщества» не существует. (речь идет о концепции, разработанной Бенедиктом Андерсоном в 1983 году, который описал нацию как совокупность людей, не знающих друг друга, но удерживающих в своем сознании ментальный образ своего сходства, противопоставляя себя при этом другим нациям — прим. ред.).

На самом деле кризис статистики не столь внезапен, как может показаться. Примерно за 450 лет главным достижением этой науки было сведение множества сложных и переменчивых составляющих к более понятным фактам и цифрам. Тем не менее за последние десятилетия мир кардинальным образом изменился благодаря политике мультикультурализма и изменениям в мировой экономике. Но поспевала ли за этими переменами статистика?
Традиционные формы статистической классификации и определений изменяются под давлением все более непостоянных отличительных черт и экономических перемен. Попытки представить демографические, социальные и экономические изменения с помощью простых, признанных показателей теряют свою объективность.

Идеал эпохи просвещения, где все нации представляют собой единое сообщество, сплоченное в рамках статистических измерений, все сложнее поддерживать. Если вы живете в одном из городов, который когда-то зависел от производства стали или добычи полезных ископаемых и где больше не происходит ничего, заявления политиков о том, что «экономика» находится в «хорошем состоянии», скорее всего, вызовут у вас чувство обиды и злости.

Когда политики ссылаются на макроэкономику в пользу своих доводов, это означает, что потери в одной части страны компенсируются за счет прибылей в другой. Ссылаясь на хорошие национальные показатели вроде ВВП и инфляции, парламентарии умалчивают об убытках в отдельных регионах. Иммиграция может быть хороша для экономики страны в целом, но при этом подрывать местную экономику. Поэтому когда политики приводят государственные показатели, преследуя свои интересы, они ожидают, что их избиратели пойдут на некоторую жертву: мол, в этот раз вам, возможно, не повезло, и вы в чем-то потеряли, но в следующий раз, возможно, именно вы извлечете выгоду. Но что если одни и те же города все больше и больше в чем-то преуспевают, а в вашем регионе положение становится только хуже? Как такое может быть оправдано?

Появление еврозоны усугубило положение. Показатели, которые важны для Европейского центрального банка (ЕЦБ), охватывают полмиллиарда человек. ЕЦБ обеспокоен уровнем инфляции или безработицы в среднем по еврозоне, как если бы это было одно государство, в то время как финансовое благополучие европейских граждан существенно разнится в зависимости от того, в каком регионе они живут. Официально признанные факты перестают иметь что-либо общее с жизненным опытом граждан, и люди перестают им доверять.

Другой заложенный недостаток, который все чаще подвергается критике, — классификация. Социологи распределяют людей по ряду признаков: работающий и безработный, женатый и холостой, за ЕС или против ЕС. Если людей распределять таким образом по различным категориям, то можно рассмотреть, насколько эти признаки распространены во всем населении.

Но с этим связана одна проблема. Что делать, если на многие актуальные в наше время вопросы нельзя дать количественный ответ? Если намного важнее определить, насколько сильно влияет та или иная проблема на жизни людей, чем то, на скольких людей она оказывает воздействие в принципе? Тот факт, что Англия прошла через мировой финансовый кризис 2008—2013 года без резкого увеличения уровня безработицы, принято считать достижением. Но акцент на уровне безработицы скрывает данные о существенном росте неполной занятости. То есть людям не предоставляют достаточные объемы работы, или им приходится трудиться на должностях, для которых у них слишком высокий уровень квалификации. Также наблюдается рост количества людей, работающих не по найму, их статистика вообще не учитывает, так как они не могут ответить на вопрос о трудоустройстве.

Пока политики игнорируют критику, указывая на показатели уровня безработицы, интересы людей, пытающихся получить полную занятость и жить на свою зарплату, не будут представлены. Ничего удивительного нет в том, что эти же люди с подозрением относятся к высказываниям политологов, учитывая, насколько сильно разнятся их слова с окружающей действительностью.

За последние несколько лет появился новый способ количественной оценки и визуализации населения, который постепенно выталкивает статистику на обочину истории. Статистические данные, которые собирают эксперты, постепенно начинают уступать данным, которые накапливается самостоятельно как следствие повсеместного внедрения цифровых технологий. Раньше социологи составляли вопросы для конкретных групп населения, чтобы получить определенные данные о них. Сегодня данные автоматически фиксируются всякий раз, когда мы пользуемся дисконтной картой, оставляем комментарии в Facebook или отправляем поисковый запрос в Google. По мере того, как наши города, автомобили, дома и бытовые предметы синхронизируются в «облаке», объем информации, которую мы оставляем за собой, будет только увеличиваться. В этом новом мире сначала фиксируются данные, и только потом появляются вопросы исследователей.

В долгосрочной перспективе последствия этого, вероятно, будут столь же серьезными, как после изобретения статистики в конце XVII века. Появление «больших данных» дает гораздо более широкие возможности для количественного анализа, чем любой опрос или статистическое моделирование. Но разница не только в объеме данных. Это совершенно иной тип информации, который требует новых методов анализа.
Большинство из нас совершенно не догадывается о том, что эти данные говорят о нас по отдельности или вместе взятых. Не существует государственных институтов, которые бы могли анализировать информацию, полученную коммерческими компаниями. Мы живем в эпоху, когда наши настроения могут быть выявлены и проанализированы с беспрецедентной скоростью и точностью, но нет ничего, что позволяло бы этим новым инструментам служить на благо общественных интересов. Анонимность и секретность новых данных делает их мощным политическим инструментом.

Такие компании, как Facebook имеют возможность проводить социологические исследования на сотнях миллионов людей, затрачивая на это очень мало средств. Но они никак не заинтересованы в том, чтобы делиться результатами с общественностью. В 2014 году Facebook опубликовал результаты исследования, в рамках которого новостной поток отдельных пользователей был изменен, чтобы выявить, какими публикациями они будут делиться активнее. Это вызвало скандал: над людьми без их ведома проводятся эксперименты. По этой причине Facebook не хочет идти на риски, связанные с обнародованием полученных данных, ведь компания может проводить исследования и просто никому о них не сообщать.

Советники Трампа, такие, как его главный стратег Стив Бэннон и миллиардер Силиконовой долины Питер Тиль, обращались к передовым методам анализа «больших данных» с помощью компании Cambridge Analytica. Она опиралась на различные источники для разработки психологических портретов миллионов американцев, что помогало Трампу составлять сообщения для разных целевых аудиторий избирателей.

Возможность развивать и совершенствовать понимание психологии широких групп населения является одной из самых инновационных и противоречивых особенностей исследования «больших данных». Существуют методы, которые позволяют анализировать эмоциональную окраску высказываний по используемым в социальных сетях словам. Если эти методы будут применять в политических кампаниях, станет возможным измерять привлекательность политиков. В мире, где можно столь легко выявить настроения широкой общественности, опросы общественного мнения будут больше не нужны.

Мало какие результаты такого рода исследований когда-либо окажутся в свободном доступе, поэтому они не помогут изменить политическую риторику. С убыванием авторитета статистики, на смену которой в общественной сфере ничего не приходит, люди станут жить в воображаемых сообществах, которые будут казаться им наиболее подходящими. Если раньше на статистику можно было ссылаться, чтобы исправить ошибочные заявления по поводу состояния экономики или общества, то теперь таких инструментов, которые удерживали бы людей от поспешных выводов и предрассудков, практически нет.

В этом новом техническом и политическом климате элита, представляющая цифровые компании, будет определять факты, составлять прогнозы и решать, что правда, а что — нет в бесконечном потоке данных. Будут ли для политиков иметь силу такие показатели, как ВВП и уровень безработицы, еще предстоит выяснить, но если нет, это еще не поставит крест на экспертах или объективной правде. Самый важный вопрос, особенно когда цифры постоянно генерируются без нашего ведома, — к чему кризис статистики приведет демократию.

Постстатистическое общество грозит пугающим развитием событий — не потому, что в нем не будет каких-либо форм объективной истины или компетентности в целом, а потому, что они будут служить интересам отдельных лиц.

Уильям Дэвис

 
Перевел Артем Салютин